«Несмотря на все мои усилия — говорит Кайе — я не мог ничего узнать ни о происхождении этого сословия, ни о том, почему оно пало так низко, что платит подати другим маврам. Когда я принимался расспрашивать об этом, мне отвечали, что такова воля господа-бога. Не были ли они остатком побежденного племени? Но почему тогда среди них не сохранилось никаких легенд? Думаю, что это не так. Ведь мавры гордятся своим происхождением и никогда не забывают имен тех, кому их род обязан своей славой. Зенаги, составляющие большинство населения, к тому же опытные в воинском деле, поднялись бы под руководством какого-нибудь потомка своих старинных вождей и стряхнули бы иго рабства».
Ларатины — это дети мавра и черной рабыни. Хотя они и рабы, но их никогда не продают. Они живут в особых поселках, и к ним относятся почти как к зенагам. Сыновья хассанов становятся воинами, потомки марабутов учатся ремеслу и наследуют профессию отцов.
Что касается рабов, то все они негры. С ними скверно обращаются, их скверно кормят, секут по малейшему капризу хозяина и подвергают всяческим притеснениям.
В мае 1825 года Кайе возвратился в Сен-Луи. Барон Роже был в отсутствии, а его заместитель, по-видимому, не проявлял особой благожелательности. Путешественнику пришлось довольствоваться солдатским пайком и поджидать возвращения своего покровителя, которому он переслал заметки, сделанные во время пребывания у бракна. Его предложения услуг отвергались. Ему обещали выдать некоторую сумму, когда он вернется из Тимбукту. Но как мог он пуститься в путь, не имея собственных средств?
Все-таки ничто не могло обескуражить отважного Кайе. Не встретив у колониального управления ни поощрения, ни поддержки, он перебрался в Сиерра-Леоне. Но и там губернатор, не желавший лишать майора Ленга чести первым достигнуть Тимбукту, не принял предложений Кайе.
Благодаря сбережениям, которые Кайе делал, руководя фабрикой индиго, он скоро накопил около двух тысяч франков, то есть сумму, по его мнению, достаточную, чтобы ехать на край света. Он поспешил закупить необходимые товары и завязал связи с мандинго исераколетами, которые занимались торговлей и разъезжали по всей Африке. Он, по секрету, рассказал им про себя, будто, родившись в Египте в арабской семье, он был в младенческом возрасте увезен во Францию, а потом отправлен в Сенегал по торговым делам своего хозяина; тот остался очень доволен его службой и отпустил на свободу. Он добавил, что самое его горячее желание — вернуться в Египет и снова принять магометанскую веру.
22 марта 1827 года Кайе выехал из Фритауна в Каконди, селение, расположенное на берегу Рис-Нуньиш. Он воспользовался своим пребыванием в этом месте, чтобы собрать некоторые сведения о ландума и налу, племенах, подвластных фульбе из Футо-Джаллона, не исповедовавших магометанской веры и поэтому весьма приверженных к спиртным напиткам. Они живут неподалеку от Риу-Нуньиш, в устье которой обитают идолопоклонники бага. Жизнерадостные, трудолюбивые, умелые земледельцы, бага получают хороший доход от посевов риса и добычи соли. У них нет вождя, а их религией является варварское идолопоклонство. Управляет ими самый старый человек в деревне, и они довольны своей судьбой.

Вернувшись в Каир, Буркхардт узнал там о смерти своего отца. Здоровье самого путешественника было сильно подорвано болезнью. Поэтому он только в 1816 году мог совершить восхождение на гору Синай. Занятия естествознанием и подготовка к печати путевых дневников, а также обширная переписка поглощали все его время до конца 1817 года. Он собирался присоединиться к каравану, направлявшемуся в Феццан, когда у него внезапно начался бурный приступ лихорадки, и, проболев несколько дней, Буркхардт скончался со словами: «Напишите матери, что мои последние мысли были о ней».
Буркхардт был настоящий путешественник. Образованный, точный даже в мелочах, мужественный и выносливый, наделенный цельным и решительным характером, он оставил нам ценнейшие записки. Отчет о его путешествии по Аравии, внутренние области которой ему, к несчастью, не пришлось посетить, так полон, так достоверен, что благодаря ему мы теперь знаем об этих краях больше, чем об иных странах Европы.
«Никогда — писал он своему отцу в письме от 13 марта 1814 года из Каира — никогда я не сказал ничего о виденном или встреченном мною, что не было бы вполне согласно с моей совестью — ведь не для того же, чтобы писать романы, я подвергался таким опасностям!»
Исследователи, побывавшие после Буркхардта в странах, посещенных им, единогласно подтверждают правдивость этих слов и восхваляют его точность, его знания, его проницательность.
«Мало кто из путешественников — говорит «Германское обозрение» — был одарен такой тонкой наблюдательностью, которая является природным даром и, как всякий талант, встречается очень редко. Он обладал особым чутьем, помогавшим ему распознавать истину даже в тех случаях, когда он не мог руководствоваться личными наблюдениями. В результате и то, что он передает с чужих слов, тоже имеет свою ценность, чем редко отличаются сведения такого рода. Его положительный ум, благодаря размышлениям и научным занятиям зрелый не по возрасту (Буркхардту, когда его настигла смерть, шел только тридцать третий год), направляется прямо к цели и останавливается у нужного предела. Его всегда трезвые рассказы насыщены фактами, и все-таки его отчеты читаются с бесконечным наслаждением. Он заставляет в них любить себя как человека, и как ученого, и как превосходного наблюдателя».

Брюс, побывавший там раньше, изображает эту пустыню в слишком мрачных красках и, чтобы прибавить себе заслуг, преувеличивает трудности пути. Но если верить Буркхардту, дорога не так безводна, как между Халебом и Багдадом или между Дамаском и Мединой. Нубийская пустыня вовсе не представляет собою безграничной песчаной равнины, унылое однообразие которой ничем не нарушается. Она усеяна скалами, достигающими подчас двухсот—трехсот футов в высоту и кое-где поросшими высокими пальмами «дум» и акациями. Мелкая листва этих деревьев не дает защиты от палящих лучей солнца; недаром арабская поговорка гласит: «Не жди помощи от вельможи и тени от акации».
Пройдя Шигру, где в горах находится один из лучших источников, караван достиг Нила у селения Анкейр или Вади-Бербер.
В общем, единственная опасность при переходе через пустыню заключается в том, что колодцы Неджейма могут оказаться пересохшими. Других трудностей ожидать не приходится, если только не сбиться с дороги, а это при хороших проводниках вряд ли возможно. Поэтому тяготы, перенесенные Брюсом в этих краях, видимо, чрезвычайно преувеличены, хотя отчеты шотландского путешественника обычно заслуживают доверия.
Обитателей Бербера Брюс называет барбаренами. У них красивое телосложение, а черты лица совсем другие, чем у негров. Они сохраняют чистоту крови, выбирая жен лишь из числа девушек своего племени или среди сородичей — арабов.
Описание характера и нравов этого народа у Буркхардта не только очень любопытно, но и поучительно. Испорченность нравов у жителей Бербера невероятна. Этот маленький город, где перепродаются товары и встречаются караваны, куда сгоняют рабов, не мог не стать настоящим разбойничьим притоном.
Торговцы из Дарау, на защиту которых полагался до сих пор Буркхардт (полагался зря, потому что они только и старались поживиться за его счет), прогнали его, когда караван покидал Бербер, и путешественник был вынужден искать покровительства у проводников и погонщиков ослов, охотно принявших его в свою компанию.
10 апреля чуть южнее впадения Могрена (по Брюсу — Мареб) караван был ограблен правителем города Эд-Дамер. Этот городок заселен факирами и приятно отличается своей чистотой и порядком от грязного полуразрушенного Бербера. Факиры занимаются всяческим колдовством, магией и самым отъявленным шарлатанством. Один из них даже заставлял блеять ягненка в желудке человека, который его украл и съел. Население слепо верит в такие чудеса, и с сожалением приходится отметить, что его невежество очень помогает властям сохранять порядок и спокойствие в городе и вообще способствует процветанию края.
Из Эд-Дамера Буркхардт попал в Шенди, где прожил целый месяц, и никто там не заподозрил в нем неверного. Незначительное во времена Брюса селение Шенди теперь разрослось до тысячи домов. Здесь ведется крупная торговля, причем обменной единицей являются рабы, верблюды и дурро. Больше всего здесь торгуют камедью, слоновой костью, золотом в слитках и страусовыми перьями.
Число рабов, ежегодно продаваемых в Шенди, достигает, по словам Буркхардта, пяти тысяч: две тысячи пятьсот увозят в Аравию, четыреста — в Египет, тысячу — в Донголу и на побережье Красного моря.

Между 1762 и 1764 годами они посетили Египет, гору Синай, город Джйдду, потом высадились в Лохее и проникли в глубь Счастливой Аравии; каждый занимался исследованиями в соответствии со своей специальностью. Но болезни и тяготы пути сломили отважных путешественников. Вскоре Нибур остался один, и ему самому пришлось обработать наблюдения, сделанные им совместно со своими товарищами. Его труд — неистощимый источник сведений — сохранил ценность и до наших дней.
Зетцену хотелось превзойти своего предшественника. Для достижения этой цели он не останавливался ни перед чем. 31 июля он всенародно объявил себя последователем ислама и через Суэц отправился в Мекку, намереваясь проникнуть туда под видом паломника. По пути в святой город Зетцен побывал в Джидде. Его чрезвычайно поразило скопление верующих и необыкновенное своеобразие этого города, существующего благодаря религиозному культу и ради него.
«Все окружающее — говорит ученый — возбуждало во мне такое бурное волнение, какого я не испытал больше нигде».
Путешествия в Мекку, а также поездку в Медину не стоит передавать подробно. Описание этих священных городов всегда, будут заимствоваться из точного и правдивого рассказа Бурк-хардта. К. тому же работы Зетцена до середины прошлого столетия были опубликованы лишь в отрывках (в «Анналах путешествий» и в «Переписке барона Зака»). И только в 1858 году вышли в свет на немецком языке путевые дневники Зетцена, и то в неполном виде.
Из Медины путешественник вернулся в Мекку, где, стараясь не привлекать к себе внимания, занялся изучением города и религиозных обрядов, а также астрономическими наблюдениями, давшими возможность определить местоположение столицы ислама.
23 марта 1810 года Зетцен вернулся в Джйдду. Затем вместе с арабом, который в Мекке был его постоянным советчиком и руководителем, он отплыл в Ходейду, один из главных портов Йемена. Пройдя Бейт-эль-Факих, гористую местность, где разводят кофе, и около месяца пролежав больным в Доране, Зетцен 2 июня прибыл в Сану, столицу Йемена, которую он называл прекраснейшим из городов Востока. 22 июля он добрался до Адена и в ноябре был в Мохе, городе, которым помечены последние полученные от него письма. По возвращении в Йемен его, как и Нибура, ограбили: у него отняли все вещи и коллекции под тем предлогом, будто бы он ловил разных животных и делал из них настой для отравления источников.
Но Зетпен не желал примириться с этим ограблением. Он немедленно отправился в Сану, где рассчитывал подать имаму жалобу. Это случилось в декабре 1811 года. Несколько дней спустя распространился слух о его внезапной смерти в Таиззе. Вскоре это известие дошло до европейцев, посещавших арабские порты.
Кто был повинен в этой смерти? Имам или разбойники, ограбившие Зетцена? Для нас это не имеет значения. Можно только сожалеть, что оборвались исследования путешественника, так хорошо подготовленного и уже свыкшегося с обычаями и нравами арабов, и досадовать, что большая часть его дневников и наблюдений погибла безвозвратно.
«Зетпен — говорит Вивьен де Сен-Мартен — был после Лудовико Вартема [1503] первым путешественником, посетившим Мекку, а Медины, освященной могилой пророка, до Зетцена не видел ни один европеец».
Из этого ясно, насколько пенны отчеты этого беспристрастного, хорошо осведомленного и правдивого путешественника.
Как раз тогда, когда внезапная смерть положила конец деятельности Зетцена, Буркхардт пустился по его следам и подобно ему начал свое долгое и тщательное изучение Аравии с путешествия по Сирии.