Остров Эстадос обогнули без всяких происшествий. 15 января французские моряки не без некоторого волнения увидели первые льды, среди которых обоим кораблям вскоре предстояло все время двигаться. В этих местах плавучие ледяные горы сами по себе не являются наиболее опасными врагами; туман — густой туман, сквозь который ничего не могут различить самые зоркие глаза — вскоре окутывает оба корабля, сковывает их движения и каждое мгновение угрожает, хотя бы они лежали в дрейфе, столкновением с какой-нибудь из страшных глыб. Температура понижается; у поверхности воды термометрограф показывает всего два градуса, а в глубине температура воды ниже нуля. Вскоре начинает падать хлопьями мокрый снег. Все говорит о том, что путешественники окончательно вступают в антарктические моря.
Исследовать остров Кларенс и Южные Оркнейские острова невозможно; все время уходит на маневрирование, чтобы избежать столкновения с ледяными глыбами.
20 января в полдень корабли находятся на 62°3' южной широты и 49°56' западной долготы. Недалеко оттуда к востоку Поуэлл встретил сплошные «ледяные поля». Вскоре показывается огромный айсберг длиной в два километра, вышиной в шестьдесят шесть метров, почти вертикально выступающий из воды; при определенном освещении его легко можно было принять за землю. Бесчисленные киты и пингвины плавают вокруг кораблей, над которыми все время кружат белые буревестники. 21-го наблюдения показывают 62°53' южной широты, и дЮрвиль рассчитывает в ближайшее время достигнуть 65-й параллели, как вдруг в три часа ночи ему сообщают, что путь прегражден сплошным льдом, сквозь который пробиться, по-видимому, невозможно. Немедленно меняют галс и берут курс на восток, подвигаясь очень медленно, так как ветер стих.
«Поэтому — говорится в отчете — у нас было достаточно времени, чтобы в полной мере насладиться чудесным зрелищем, представшим пред нашими глазами. Суровое и непередаваемо грандиозное, превосходящее всякую фантазию, оно невольно наполняло сердце каким-то чувством страха; нигде человек так живо не ощущает сознания своего бессилия... Это какой-то новый мир, раскрывающийся перед его взором, но мир неподвижный, мрачный и молчаливый, в котором все угрожает уничтожением его власти. Здесь, если бы человек, на свое несчастье, оказался в одиночестве, предоставленный самому себе, никакая помощь, никакое утешение, никакой проблеск надежды не смогли бы облегчить ему последние минуты. При этой мысли невольно вспоминается знаменитая надпись на вратах Дантова ада:
«Laschiate ogni speranza, voi ch'entrate»
Тогда дЮрвиль приступает к очень интересной работе, которая при сопоставлении с другими исследованиями такого же рода могла бы оказаться крайне полезной. Он отдает приказ произвести точную съемку границ сплошного льда. Если бы все мореплаватели один за другим проделали то же самое, мы имели бы ценные сведения о скорости и направлении движения южных льдов, о чем до сих пор еще так мало известно.

Залив Сен-Никола, который Бугенвиль назвал заливом Французов, представлял взорам гораздо более приятное зрелище, чем бухта Галан, где моряки провели 1 января 1838 года. Офицеры под руководством Дюмулена довели до успешного конца гидрографическую съемку залива Сен-Никола.
Была послана шлюпка на мыс Ремаркабль, где, по сообщению Бугенвиля, он видел окаменелые раковины; это оказались лишь мелкие желваки, заключенные в пласте известняка, занимавшего весь склон от самого берега моря до вышины примерно в пятьдесят метров.
Интересные наблюдения были произведены также с термометром, опущенным на глубину двухсот девяноста саженей, но на расстоянии меньше двух миль от берега не достигшим дна. В то время как на поверхности температура равнялась девяти градусам, внизу она оказалась равной двум; трудно предположить, чтобы течения, приносящие воду двух океанов, могли проходить так глубоко, а потому были все основания думать, что такая температура свойственна этой глубине. Затем корабли приблизились к Огненной Земле, где Дюмулен продолжил съемки. Низкая, открытая, усеянная скалами, которые могли служить ориентирами, Огненная Земля в этом месте представляет для мореплавателя не так много опасностей. Корабли миновали острова Магдалена и Элизабет, бухту Оази, где в подзорную трубу можно было различить многолюдное стойбище патагонцев, и бухту Пекет, где «Астролябия» на глубине трех саженей наскочила на подводную скалу.
«В то мгновение, когда мы заметили, что киль нашего корабля цепляется за камни — рассказывает Дюмон дЮрвиль — среди экипажа возникло минутное замешательство, даже тревога, и уже послышались отдельные крики. Твердым голосом я призвал к молчанию и, ничем не обнаруживая своего беспокойства по поводу происходившего, воскликнул: «Пустяки, вы еще не то Увидите!» Впоследствии наши матросы не раз вспоминали эти слова. Для капитана гораздо важнее, чем обычно думают, сохранять полнейшее спокойствие и высшую степень невозмутимости среди грозных опасностей, даже в том случае, если он считает, что избежать их не удастся».
При подходе к бухте Пекет все очень обрадовались, увидев патагонцев. Офицерам и матросам не терпелось поскорее высадиться на берег. Толпа туземцев верхом на лошадях ожидала у места высадки.
Кроткие и мирные, они охотно отвечали на задаваемые им вопросы. Они спокойно рассматривали все, что им пришлось увидеть, и не обнаруживали особой алчности по отношению к вещам, которые им показывали. Они не проявляли никакой склонности к воровству; во всяком случае, бывая на корабле, они не делали попыток что-либо стащить.
Средний рост их равняется 1 метру 73 сантиметрам или не-сколько ниже. Ноги и руки у них толстые, округлой формы, но не мускулистые, а кисти рук и ступни изумительно маленькие. Самой характерной чертой в их внешности является нижняя часть лица, между тем как лоб низкий и скошенный. Удлиненные и узкие глаза, довольно сильно выдающиеся скулы, приплюснутый нос придают им изрядное сходство с монголами.

В часы отлива устье реки Седжер, впадающей в бухту Пуэрто-Хамбре, становится недоступным из-за песчаных отмелей; в трехстах метрах дальше равнина переходит в огромное болото, из которого выступают толстые стволы деревьев — гигантских мертвецов, побелевших от времени и принесенных сюда разливом реки в период особенно сильных дождей.
Вдоль поймы реки растет прекрасный лес, но попасть в него мешает колючий кустарник. Чаще всего попадаются здесь бук, вышиной от двадцати до тридцати метров и около метра в диаметре, и разновидность барбариса. Самый большой бук, виденный дЮрвилем, имел пять метров в обхвате и примерно пятьдесят метров в вышину.
К сожалению, на этом берегу не встречаются ни млекопи-тающие, ни земноводные, ни речные или наземные моллюски; один — два вида птиц, да лишайники и мхи — вот все, чем может поживиться здесь естествоиспытатель.
Ялбот с большой группой офицеров поднялся вверх по течению Седжера, пока не был остановлен мелководьем в семи с половиной милях от устья. Было установлено, что при впадении в море река имеет в ширину около тридцати или сорока метров.
«Трудно вообразить — рассказывает де Монтравель — более живописные картины, чем те, что открывались нашим взорам при каждом изгибе реки. Повсюду восхитительный беспорядок, который невозможно искусственно создать, причудливое нагромождение деревьев, сломанных веток, обросших мхом стволов, тесно переплетавшихся между собой».
В общем, стоянка в Пуэрто-Хамбре оказалась очень удачной; дрова и пресную воду заготовили без всякого труда; произвели ремонтные работы, заново разместили грузы; сделали много наблюдений — физических, метеорологических, над приливами и отливами, гидрографических; наконец собрали богатые естественноисторические коллекции, представлявшие тем больший интерес, что эти неисследованные края совершенно не были отображены в различных французских музеях.
«Небольшое количество растений, собранных Коммерсоном, и сохранившихся в гербарии Жюсье — говорится в отчете — представляло собой все, что было известно о природе этих мест».
28 декабря 1837 года подняли якорь, так и не увидев ни одного патагонца, встречи с которыми офицеры и матросы ожидали с живейшим любопытством.
Случайности мореплавания заставили оба корвета вскоре вновь остановиться в бухте Галан; ее берега, поросшие прекрасными деревьями, прорезаны потоками, образующими на некотором расстоянии от моря великолепные водопады вышиной в пятнадцать — двадцать метров. Эта стоянка не пропала даром для науки, так как удалось собрать множество новых видов растений и произвести съемку как этой бухты, так и соседних заливов. Однако командир, боясь упустить благоприятное время года, отказался от намерения пройти через западный выход пролива и решил вернуться назад, чтобы повидать патагонцев, прежде чем направиться в полярные области.

В ту минуту, когда «Надежда» собиралась сняться с якоря, появилась, наконец, «Нева». Это произошло 3 ноября. Оба корабля направились к острову Вампу, лежащему перед устьем Жемчужной реки (Си-Цзян), близ Кантона. После многочисленных, отнявших уйму времени проволочек, которые Крузенштерну удалось преодолеть благодаря твердой, но примирительной тактике, а также посредничеству английских купцов, доставленная партия пушного товара была там выгодно продана.
8 февраля 1806 года снова соединившиеся «Надежда» и «Нева» снялись с якоря и вместе двинулись через Зондский пролив. Пройдя Индийский океан, они в темноте опять потеряли друг друга, и до конца путешествия им больше не пришлось встретиться. 4 мая, после пятидесяти шести дней плавания от Зондского пролива и семидесяти девяти дней от Макао (Аомыня), «Надежда» стала на якорь в бухте Святой Елены.
«Кроме острова Святой Елены, — сообщает Крузенштерн,— неизвестно мне ни одно лучшее место для получения свежих по-требностей по долговременном плавании. Рейд совершенно безопасен и удобнее, нежели в заливе Симона и Столовом у мыса Доброй Надежды. Вход, если с осторожностью держаться к берегу, весьма легок, а при отходе нужно только поднять якорь и поставить паруса, чтобы выйти в море. Здесь довольно всякого рода жизненных потребностей, а особливо наилучшего овоща. В два или три дня можно запастись всем достаточно».
Отплыв 21 апреля, Крузенштерн прошел между Шетландскими и Оркнейскими островами, чтобы избегнуть Ла-Манша, где можно было встретить французских корсаров, и после благополучного плавания 7 августа 1806 года возвратился в Кронштадт.
Путешествие Крузенштерна хотя и не может быть поставлено в один ряд с путешествиями Кука и Лаперуза, представляет все же значительный интерес. Мы не обязаны этому мореплавателю каким-либо важным открытием, но он проверил и уточнил открытия своих предшественников. В конце концов, роль путешественников XIX столетия чаще всего и должна была сводиться к этому, так как благодаря прогрессу науки на их долю оставалось завершение работ более ранних мореплавателей.

Помня совет губернатора Камчатки не приближаться к берегам Татарии, подвластной Китаю, чтобы не возбуждать недоверия и подозрительности этой державы, Крузенштерн отказывался от продолжения съемки. Пройдя еще раз вдоль цепи Курильских островов, «Надежда» вернулась в Петропавловск.
Начальник экспедиции воспользовался Пребыванием в этом порту для того, чтобы произвести необходимый ремонт своего судна и чтобы восстановить памятник капитану Кларку, принявшему после смерти Кука начальство над его последней экспедицией, и Делилю де ла Кройеру, французскому астроному, спутнику Беринга в 1741 году.
Во время последней стоянки Крузенштерн получил собственноручное письмо русского императора, который, в знак удовлетворения его работой, прислал ему орден святой Анны.
4 октября 1805 года «Надежда» двинулась, наконец, в обратный путь, в Европу, следуя вдоль восточного побережья Курильских и Японских островов, и затем, пройдя пролив Баши, она вошла 21 ноября в гавань Макао (Аомынь). Крузенштерн очень удивился, не застав там «Невы», которая, согласно его инструкции, должна была доставить с Кадьяка груз мехов; на вырученные от их продажи деньги он предполагал закупить китайские товары; Крузенштерн решил ждать «Неву».
Макао (АомьТнь) явил взорам путешественников картину былого величия.
«Обширные здания — говорится в отчете — на пространных местах, окружаемые великими дворами и садами, по большей части пусты. Число живущих здесь португальцев весьма уменьшилось. Лучшие дома частных людей принадлежат сочленам факторий голландцев и англичан... В Макао считается от 12 до 15 тысяч жителей, из коих большую часть составляют китайцы, умножившиеся в сем городе столько, ЧТО выключая монахов и монахинь, редко увидеть можно европейца на улице. «У нас более монахов, нежели воинов» — сказал мне один из здешних граждан, и сие было совершенно справедливо. Число здешних солдат не превосходит 150, между коими нет ни одного европейца. Все вообще макаоские и гоаские мулаты, даже и офицеры не все из европейцев. С таким малым гарнизоном трудно защищать четыре великие крепости».

Айны среднего и все почти ровного роста, не выше 5 футов и 2 или 4 дюймов; цвет лица так темен, что близко подходит к черному, борода густая и большая, волосы черные и жесткие, висящие книзу. .. Женщины чрезвычайно безобразны: весьма темный цвет их, черные как уголь, через лицо висящие волосы, синие губы и насеченные на руках изображения при нечистом и неопрятном одеянии, не удобны к тому, чтобы они могли понравиться. .. Впрочем, надобно отдать им справедливость в том, что они чрезвычайно скромных нравов... Айны более всего отличаются добросердечием, изображающимся ясно в чертах лица их. Примеченные нами поступки их подтверждали то совершенно...
Одеяние айнов состоит по большей части из кож дворовых собак и тюленей. Я видел некоторых, однако, в другом платье, подобном камчадальской парке, которая не иное что есть, как просторная рубашка, надеваемая сверху на нижнее платье. Жители берега Анивы одеты были все в шубы. Сапоги свои делают они из кож тюленьих. Женское платье вообще из оных же».
Миновав пролив Лаперуза, Крузенштерн остановился в заливе Анива на острове Сахалин. Там было столько рыбы, что для чистки и сушки ее две японские фактории нанимали свыше четырехсот айнов. Здесь не ловили рыбу сетями, а просто черпали ведрами во время отлива.
Затем русские мореплаватели произвели съемку залива Терпения, который раньше был лишь частично исследован голландцем Де Фризом; в глубине залива в него впадает река, названная Крузенштерном Невой. Прервав обследование берегов Сахалина, русские моряки приступили к съемке Курильских островов, положение которых было ранее определено недостаточно точно. 5 июня 1805 года «Надежда» возвратилась в Петропавловск, где высадила на берег посла и его свиту.
В июле, пройдя пролив Надежды (Расева) между Мацувой и Расевой, двумя из Курильских островов, Крузенштерн возобновил съемку восточного берега Сахалина, вблизи мыса Терпения. Прилегающая к нему местность с холмами, покрытыми зеленой травой и низкорослыми деревьями, и побережьем, окаймленным кустарником, имела довольно живописный вид. Дальше от берега взору представлялась унылая цепь высоких гор.
Путешественник прошел на своем корабле вдоль всего пустынного, не имеющего гаваней берега до мысов Марии и Елизаветы. Между ними простирается большая бухта, в глубине которой расположена маленькая деревня из двадцати семи домов — единственное поселение, увиденное русскими моряками после того, как они покинули бухту Анива. Деревня была населена не айнами, а гиляками.
После этого Крузенштерн вошел в пролив, который отделяет Сахалин от материка; но едва он оказался на расстоянии пяти миль от устья, как лот показал в средней части пролива глубину всего в шесть морских сажень. Нечего было и думать о том, чтобы двигаться дальше. Капитан отдал приказ лечь в дрейф, и от корабля отвалил баркас, который получил задание обследовать фарватер пролива, двигаясь от берега к берегу до тех пор, пока глубина окажется менее трех саженей. Баркасу пришлось бороться против очень сильного течения, идущего с юга, так что плавание было крайне тяжелым; это течение приписывают не без основания реке Амур, устье которой находится невдалеке.

Таиф славится своими прекрасными садами; розы и виноград вывозят оттуда во все районы Хиджаза. Раньше этот город вел обширную торговлю и достиг значительного процветания, но потом его разграбили ваххабиты.
Слежка, установленная за Буркхардтом, заставила его пото-ропиться с отъездом. 7 сентября он двинулся в Мекку. Отлично изучив Коран и превосходно зная все мусульманские обряды, Буркхардт прекрасно исполнял роль паломника. Его первой заботой было — как это предписывает закон каждому правоверному, вступающему в Мекку — облачиться в «ирам» — то есть в одежду без швов; одним куском коленкора обертывают чресла, другой набрасывают на грудь и плечи. Первая обязанность паломника — идти прямо в мечеть, даже не обеспечив себя ночлегом. Буркхардт выполнил это требование, как выполнил и прочие предписанные для этого случая обряды и церемонии специального характера, не представляющие для нас особого интереса, почему мы на них и не останавливаемся.
«Мекку — говорит Буркхардт — мы вправе назвать красивым городом. Улицы ее шире, чем в других восточных городах. Дома высокие, каменные; благодаря многочисленным окнам, выходящим на улицу, у города более оживленный и более европейский вид, чем у городов Сирии и Египта, где в домах по наружному фасаду редко пробивают окна. На каждом доме есть терраса, побеленный пол которой имеет слабый скат, чтобы вода по желобам стекала на улицу. На этих площадках, скрытых за невысокими толстыми стенками, по общему на Востоке правилу не подобает показываться мужчине, так как его могли бы обвинить в подглядывании за женщинами, большую часть своего времени проводящими на террасе дома. Они сушат там зерно, развешивают белье и занимаются другими домашними делами. Единственная общественная площадь в городе — просторный двор Большой мечети. Деревьев мало, ни один сад не радует взора, и город оживляется лишь при появлении паломников. Тогда повсюду возникают многочисленные лавчонки, полные товаров. За исключением четырех—пяти просторных домов, принадлежащих шерифу, двух медресе, то есть училищ, теперь пре-вращенных в склады зерна, и мечети со школами при ней и не-сколькими пристройками, Мекка не может похвастать больше ни одним общественным зданием и в этом отношении уступает даже другим восточным городам той же величины».
Улицы в городе немощеные, а так как о сточных канавах там нет и помина, то повсюду неописуемая грязь и везде стоят мутные лужи.
Воды ждать можно только с неба, и ее собирают в цистерны. Колодезная вода так солона, что пить ее невозможно.
«В самом широком месте долины, в середине города высится мечеть, называемая Бейтуллах или Эль Харам. В других городах Востока есть мечети почти такие же большие и притом гораздо красивее, а эта примечательна лишь тем, что в ее ограде находится Кааба».
Мечеть стоит на вытянутой в длину площади, которая окружена колоннадой. С восточной стороны колонны поставлены в четыре ряда, с других сторон — в три. Колонны соединены между собой стрельчатыми аркадами. Каждые четыре колонны накрыты небольшим куполом, обмазанным известкой и побеленным снаружи. Некоторые колонны из белого мрамора, иные из гранита или порфира, но большинство из обыкновенного камня с окрестных гор.
Сама Кааба так часто разрушалась и восстанавливалась, что от седой древности в ней не осталось и следа. Но она существовала раньше мечети, двор которой окружает ее сейчас.
«Кааба стоит — говорит путешественник — на наклонно сложенном фундаменте фута в два вышиною. Так как крыша плоская, Кааба кажется издали правильным кубом. Единственная дверь, через которую входят и которую открывают два — три раза в год, устроена с северной стороны на высоте почти семи футов над землей. Поэтому туда можно попасть только по деревянной лестнице. В северо-восточном углу Каабы, у двери на высоте четырех—пяти футов вмазан в стену знаменитый «черный камень», образующий часть угла здания. Очень трудно точно установить, что это за камень. Поверхность его стерлась от поцелуев и прикосновений миллионов паломников. Стены Каабы закрыты снаружи огромным куском черной шелковой ткани, доходящим до самой крыши. Это покрывало или занавес называется «кесуа» и ежегодно обновляется во время паломничества. Его привозят из Каира, где оно изготовляется за счет повелителя правоверных».